Вспоминается июнь 1941 года, – рассказывала В.С. Комарова. – Группа врачей передвижного полевого госпиталя № 125, в которую входили, кроме меня, А.П. Логашова, К.М. Бут, Г.Л. Бикманов, З.А. Архангельская, медицинские сёстры – А.Н. Орлова, А.С. Фенина, В. Варфоломеева и другие, была направлена на Центральный фронт. Путь был недолгим. С линии огня наш госпиталь принимал раненых бойцов из городов Гомеля, Ларищево, а также из Брянских лесов. Работа была жаркой – суток не хватало. Раненых было около 500 человек, заканчивались перевязочные материалы, медикаменты.

Наступил октябрь 1941 года. Шли ожесточённые бои, немецкие части рвались к Москве. Немцы прорвали оборону наших войск. Госпиталь оказался в плену. В помещении школы г. Трубчевска, куда нас пригнали немцы, мы увидели наших раненых бойцов. Они находились без медицинской помощи и даже без питания. В их адрес от немцев раздавались только властные окрики и угрозы.

Рискуя своей жизнью, часть городского населения шла нам на помощь. Люди тайно приносили продукты и, хотя это были крохи, но и они не давали раненым умереть от голода. Жители приносили ветошь для перевязок. Вскоре в госпиталь пришёл пожилой врач – заведующий Трубачевской больницей, который помогал нам советами и из своего скудного запаса выделял медикаменты, хирургический инструмент и даже гипс. Позже в госпиталь стала приходить медицинская сестра Дуся, которая помогала нам установить связь с партизанами, от которых мы получали задания.

Долго осматриваться, привыкать к новой обстановке не приходилось. Времени на это не было. С первых же дней вставали к операционным столам и сутками не отходили от них. На сон и «перекур» отводилось не более 2–3 часов, – вспоминала Т. Куницына. – Это было очень трудное время горького для нас периода войны. Чтобы не заснуть во время операции, приходилось подбадривать себя крепким чаем. Были дни, когда поток больных и раненых накатывался на нас один за другим, и мы едва справлялись с тем, чтобы обмыть их, переодеть, сменить повязки, оказать первую помощь и как можно скорее эвакуировать в госпитали тыла.

Самым тяжёлым был первый день, проведённый в полку. Я была одета в лёгкое крепдешиновое платье и кирзовые сапоги 42-го размера, хотя носила туфельки 36-го размера. Женского обмундирования не хватало. Кроме тяжёлой обувки, в которой невозможно было ходить, выдали мужские брюки – галифе. Позже мне из плащ-палатки сшили сапоги, подогнали по фигуре гимнастёрку. А вместо того чтобы лечить раненых бойцов, первоначально пришлось подписывать свидетельства о смерти.

Однажды произошёл такой случай, – вспоминает Зоя Николаевна. – Рядовой, который до войны работал артистом цирка, притворился больным и частенько наведывался к нам за лекарствами, которые вскоре оказались в котле с пищей. Этим случаем заинтересовались смершевцы и военные контрразведчики. Поскольку медикаменты выдавала только командир санитарной роты, то я была первой в списке подозреваемых в диверсии и ждала результатов расследования, сидя в подвале. Но признание солдата и защита замполита спасли меня от неприятностей. Трудное и тяжёлое было время…

И вот 3 июля 1941 года. В тот самый день, когда по радио выступал И.В. Сталин, мы получали винтовки, – делился своими воспоминаниями Ю.Е. Пензов. – Из нас, саратовских комсомольцев, по призыву партии пришедших с заводов и из вузов, была сформирована особая часть – военно-комсомольская. Мы были не просто солдаты, а солдаты-политбойцы. Вскоре нас отправили в г. Подольск, а оттуда – на передовую, где распределили по разным частям, и я попал в часть, находившуюся под г. Великие Луки.

Солдат-политбоец… Значит первому выполнять любой приказ командования, значит быть там, где всего труднее, а это значит не дать бойцам пасть духом, потерять уверенность в победе ни при каких условиях, – так рассуждал Ю. Пензов. – Это, поверьте, нелегко, когда тебе самому всего 25, когда весь прекрасный мир юности перечеркнула война.

Фронтовая жизнь – как она тяжела и сложна! Работать приходилось в самых трудных условиях, сутками не отходить от операционных столов, на отдых, а вернее на сон, оставалось 2–3 часа. Мы не имели возможности уйти из госпиталя, оставались в операционной или перевязочной. Нередко мы были свидетелями артиллерийской пальбы, разрывов снарядов и авиабомб.
Вспоминается ранняя зима 1942 года. Жестокие морозы, отсутствие элементарных условий делали жизнь в Сталинграде и под Сталинградом крайне тяжелой не только для солдат в окопах, но и для медицинской службы. Врачи работали до изнеможения, иногда даже засыпали на ходу. В операционных было холодно, несмотря на то что целыми сутками горели буржуйки.
Надолго запомнился и первый врачебный обход, когда нужно было провести отбор раненых на перевязку и эвакуацию в тыловые госпитали. До сего времени слышатся их стоны «Доктор, меня! Доктор, меня!» – люди просились на перевязку.
Это было очень трудное время. Госпиталь нуждался в оснащении необходимым оборудованием, отсутствовала диагностическая и лечебная аппаратура, не было перевязочного материала, приходилось постоянно стирать бинты.

Однажды, в начале февраля 1942 года, комиссар зачитал всему личному составу свежий номер газеты «Правда», в котором говорилось, как немцы казнили восемнадцатилетнюю комсомолку – москвичку, назвавшуюся Татьяной. Тогда было решено отомстить за Таню по-артиллерийски – ни одного снаряда мимо цели! Выступил тогда и я с обращением: каждому бойцу освоить по две-три специальности. Батарейцы поддержали моё предложение, и слово своё сдержали.

На рассвете 28 июня 1942 года фашисты обрушили на нас мощный артиллерийский и миномётный огонь, который был усилен ударом авиации. Началась ожесточённая битва за Воронеж. Хорошие укрытия позволили нам в первые минуты боя сохранить людей и технику. Как только фашисты пошли в атаку, мы открыли огонь. Стрельба велась интенсивно и долго, как при артподготовке. Но вскоре батарея попала в тяжёлое положение: прервалась связь с наблюдательным пунктом командира. Тогда комиссар бросился вперёд вдоль проводов, через какое-то время связь была восстановлена, и наши орудия заговорили с новой силой. Одним словом, наша батарея, видно, так «насолила» немцам, что они решили во что бы то ни стало сравнять её с землёй. В воздухе появились немецкие «юнкерсы». Мы в одно мгновение оказались в узких и глубоких щелях. Не всем суждено было снова подняться на огневую позицию. Не обошлось и без потерь в материальной части.

До налёта вражеской авиации наша батарея стояла в саду. После боя это место всё было перепахано снарядами. Вместо деревьев торчали обнажённые пни. В том сражении из четырёх орудий в батарее осталось только одно. Однако в течение двух дней орудия были восстановлены, и батарея продолжала вести бои.

В составе 8-й Гвардейской армии под командованием генерал-лейтенанта В. И. Чуйкова я был направлен в 1942 году на Сталинградский фронт – вспоминает Борис Касьянович. – Наш полк держал оборону на правом берегу Волги и стоял между заводами «Красный Октябрь» и «Баррикады», а всего в каких-то ста метрах от нас были немецкие войска. Все пять месяцев шли непрерывные бои.

Вспоминается такой случай. Немного выше нашей позиции находился остров Заячий (географическое название острова – Денежный (Зайцевский)), в длину не более километра, в ширину – метров 300–400, на нём располагалась наша противовоздушная оборона. Немцы нещадно бомбили этот клочок земли. Каждый вечер после очередной бомбёжки мы мысленно прощались со своими боевыми товарищами, казалось, что уже и следа живой земли не осталось на этом острове. А утром с радостным чувством: «Выжили! Бьют!» – просыпались мы от мощного голоса наших батарей, продолжавших бомбить опорные пункты немцев…

Много было пережито страшных дней и ночей, – вспоминает Евгения Григорьевна об одном эпизоде. – Дело было под Сталинградом. Группа медицинских работников из 5 человек была командирована в медико-санитарный батальон (медсанбат). Когда вышли из села, вдруг появились „мессершмиты“ и стали обстреливать из пулемёта так низко, что было видно свастику и немецких лётчиков. Так фашисты сделали несколько заходов. Мы спрятались в бурьян, который помог нам спастись. На второй день, когда группа добралась до места назначения, медсанбата уже не было, он был разбит накануне ночью.

«Больно было видеть разгромленные немецкими полчищами города, опустошённые деревни и сёла. Сердце обливалось кровью, когда взору открывались трупы расстрелянных мирных граждан, заваленные щебнем улицы, на которых зияли пустыми глазницами окон полуразрушенные многоэтажные дома…», – вспоминал спустя годы С. А. Суслов.

Случилось это зимой 1943 года. Наша рота из 40 человек занимала оборону на небольшой высоте в районе г. Быхова. Ночью немцы открыли ураганный огонь из артиллерии по нашим позициям, а затем перешли в атаку. Несколько атак одна за другой были отбиты, но, превосходя наши силы в несколько раз, врагу удалось прорвать оборону на границе между нашей и соседней ротой, и высота оказалась окружённой врагом.

Всю ночь пришлось вести бой. У нас уже кончались боеприпасы. Положение становилось критическим. Окружённая врагом высота хорошо ими просматривалась, поэтому раненых эвакуировать не было никакой возможности, и тяжелораненым бойцам первая помощь оказывалась на месте, а легкораненые, способные держать в руках оружие, продолжали вместе с нами вести бой.

Утром подошедшие «катюши» помогли нам одолеть противника, и, несмотря на то что больше половины личного состава мы потеряли в этих боях, высоту мы удержали. За эти боевые действия многие солдаты и офицеры были представлены к наградам орденами и медалями. В числе представленных к наградам были и погибшие солдаты и офицеры.

В августе 1941 года я закончила химический факультет и вместе с группой девушек по призыву партии и т. Сталина пошла в Красную Армию радисткой. В связи с тем, что фронт растянулся от Белого до Чёрного морей, не хватало радистов и мы должны были пополнить их ряды.

После пяти месяцев интенсивной учёбы мы были направлены в различные части. Мне пришлось служить в 1-й дивизии воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) в районе Звенигорода. В 1943 году нашу дивизию перебросили в Вязьму. Моей задачей все эти годы было наблюдение за воздухом, чтобы ни один самолёт противника не прорвался к Москве.

Были дни, когда мы сутками не покидали свои рабочие места, зорко контролируя воздушное пространство. Это была горячая пора.

Не забудется никогда та тёмная осенняя ночь 1943 года, когда мы получили приказ переправиться по понтонному мосту через реку Днепр. – вспоминает Клавдия Николаевна. – Под шквальным огнём миномётов и автоматных очередей, который обрушивали на нас немцы, мы всё же смогли произвести переправу, и буквально через несколько минут этот мост был разрушен вражескими снарядами.

Нам удалось развернуть палатки и начать принимать раненых, оказывая им экстренную медицинскую помощь. Всё это пережитое нельзя забыть. Хоть и отдалила жизнь от нас эти опалённые войной годы, они по-прежнему для нас дороги, эти бесценные свидетельства мужества, героизма, отваги и бесстрашия.

Прошли годы, но память хранит эти страшные воспоминания военных лет. В 1944 году я находился в одной из действующих частей 1-го Украинского фронта на завершающей стадии освобождения правобережной Украины. Тогда готовилась операция по освобождению города Львова. В районе города были сосредоточены значительные силы наземный войск, авиации. Аэродромы бомбардировочной, штурмовой и истребительной авиации приблизились к линии фронта, и в ночное время на них соблюдалась тщательная маскировка. Отвлекая врага, вокруг действующих аэродромов были оборудованы ложные, которые должны были прикрывать действия нашей авиации.

Немец знал о готовящейся операции, расположении аэродромов и наличии на них самолетов. Ночью пере началом наступления наших воск враг предпринял ожесточенные массированный налёт на наши аэродромы, но благодаря умелой и самоотверженной деятельности команд, в одну из которых входил и я, ложные аэродромы приняли на себя главный удар немецкой авиации, тем самым дав возможность нашей авиации нанести ответный сокрушительный удар по укреплённым позициям противника в районе г. Львова.

За умелые и активные действия, позволившие успешно провести операцию по освобождению города от полчищ фашистских захватчиков, личный состав и команд ложных аэродромов был награждён орденами и медалями.

Довелось мне участвовать и в боях за освобождение Болгарии – вспоминает Леонид Иосифович. – Развивая успех, достигнутый советскими войсками на Днестре, пройдя через Румынию, войска 3-го Украинского фронта 8 сентября 1944 года вышли на румыно-болгарскую границу. Болгарские пограничники во всем старались нам помогать. Помню, с какой радостью встречали нас жители городов и сел Болгарии: угощали виноградом, арбузами. Отовсюду были слышны возгласы: «Здорово, братушки!», встречалась надпись: «Добре, дошли, освободили». По этому случаю выпускались и разбрасывались листовки, приветствующие красноармейцев как освободителей болгар от фашистского ига. Такая листовка была вручена и мне, я передал её в Музей боевой славы Саратовского университета.

Сообщение об окончании войны мы ожидали, – вспоминает Карпов, – но от усталости уснули, а проснулись от страшной пальбы. Выскочили, кругом все кричали: «Победа!» Зенитчики на радости вовсю «дырявили» небо…

«Я всю войну, – вспоминал в автобиографии И.Ф. Лобанов, – провёл в железнодорожном вагоне. Наш ремонтный поезд постоянно торчал где-нибудь на глухой станции в тупичке. Мы всегда ждали кары с неба, где нашим главным врагом была фашистская авиация. В некоторые дни ремонтный поезд бомбили десятки раз.

В июле 1941 года под городом Гомелем мы приняли боевое крещение. Затем двигались в тыл через города Щорс, Курск, в Саратов, где была сформирована наша часть. За зиму, оборудовав мастерские в вагонах, мы весной 1942 года были отправлены в распоряжение командующего Южным фронтом. Под станцией Лихой прямое попадание вражеской бомбы в офицерский вагон лишило нас квалифицированных инженеров и техников, которые были мобилизованы с заводов Саратова, Куйбышева, Пензы.

До весны 1943 года наш 20-й отдельный ремонтный поезд (ОРП) находился в составе Северо-Кавказского фронта, а после ликвидации группировки Паулюса и освобождения Сталинграда и Кавказа наш поезд перебазировался на Курскую дугу. По мере отступления немецких войск мы двигались за фронтом через города Харьков, Полтаву, Кременчуг, Бельцы, Черновцы, перешли в Румынию и двинулись в Венгрию.

4 января 1945 года получили предписание отправиться в город Эгер для пуска противогазовой фабрики. Здесь же мы встретили долгожданную Победу. По всей фабрике молниеносно разнеслась весть «Хабору капут!», что означало «Конец войне».

Есть даты, которые останутся навсегда в истории. Таков сегодняшний день – 16 апреля 1945 года. Сегодня – начало великого сражения за Берлин. В 4 часа утра по московскому времени было передано в эфир слово «Родина», означающее сигнал к артиллерийской подготовке. Во всех частях, подразделениях прозвучало: «Даёшь Берлин!».

Чем ближе продвигались наши войска к центру столицы, тем сильнее оказывались усилия немцев сохранить свое положение. Каждое здание превратилось в крепость. Немцы вели прицельный огонь из окон, дверей, с чердаков и крыш, из подвальных выходов. Непрерывно слышались автоматные очереди, винтовочные выстрелы, разрывы фаустпатронов. То здесь, то там вспыхивали пожары, горели дома. Улицы в огне, в пламени, в дыму. От разрывов снарядов качаются и рушатся стены домов. Стоит ужасный грохот, треск. В воздухе облака пыли, смешанной с дымом, небо все затянуто черной пеленой. На фоне беспрерывного гула самолётов слышатся истошные вопли, душераздирающие крики. Кругом лужи крови, трупы… Не надеялся я в этом пекле остаться живым, когда в любой момент могла настичь вражья пуля...

«Утром 3 мая, – рассказывала Е.А. Павловская, – я с начальником госпиталя выехала в Котбус, один из городов Германии. Навстречу нам по шоссе бесконечной лентой тянулись люди различных национальностей, освобождённые нашими войсками. На их повозках – национальные флаги. Слышалась разноязычная речь. Нам улыбались. Следом вели под конвоем пленных, угрюмых и оборванных.

В Котбусе мы заняли под госпиталь уцелевшие корпуса больницы. Каждый день мы ждали весть о Победе, и в ночь с 8 на 9 мая ординарец разбудил нас и сообщил о полной и безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Никто больше не заснул. Все поздравляли друг друга. Начались выстрелы – салюты. Утром был митинг и праздничный завтрак. Этот день мы никогда не забудем.

11 мая часть персонала госпиталя совершила экскурсию в поверженный Берлин. Центральная часть города была разрушена… Мы доехали до рейхстага и сфотографировались у частично сохранившихся колонн. На колоннах были надписи наших солдат. Оставили надписи и мы».

Весть о Победе застала меня в поезде, – воспоминала Марина Константиновна. – Вместе с тяжелораненым мужем я возвращалась из Польши на Родину. Часа в 3 или 4 ночи в вагоне вдруг поднялся шум. Сначала ничего невозможно было разобрать. Но вот раздался чей-то громкий голос: «Победа!», и сна как не бывало. Люди смеялись и плакали, обнимались, целовались… Победу ждали. Ощущение её носилось в воздухе, но сообщение всё-таки было неожиданным.

Утром поезд прибыл в праздничную Москву. Столица бурлила. Все вышли на улицы, на площади. Вечером в честь Победы был дан салют.

Никогда, наверное, за всю свою жизнь я не видела столько улыбок на лицах людей, столько счастья сразу, в один только день.