25 января 60-летний юбилей отметил доктор филологических наук, профессор кафедры теории, истории языка и прикладной лингвистики ИФиЖ СГУ, главный редактор журнала «Жанры речи» Вадим Викторович Дементьев.
Как специалист в области теории речевых жанров, коммуникативной аксиологии и теории дискурса он по праву является «лицом современной русистики». Именно так называлась познавательная телепрограмма Государственного института русского языка имени А.С. Пушкина о людях, которые представляют в России филологическую науку (в том числе о В.В. Дементьеве). Его жанроведческие научные исследования показались коллегам-лингвистам очень важными.
В своих работах он затронул целый ряд актуальных проблем на интереснейшем материале – от прессы и интернет-форумов до телесериалов и политического дискурса. А совсем недавно, в 2024 году, в Издательстве Саратовского университета в свет вышел ещё один важный труд профессора Дементьева – монография «Интегральное описание речевых жанров». И снова представитель Саратовской лингвистической школы оказался в центре внимания коллег.
Каково это – оценивать мир с точки зрения учёного-лингвиста, везде и во всём видеть лингвистические проблемы? Об этом мы поговорили с юбиляром накануне его дня рождения.
– Вадим Викторович, мне трудно поверить, что сегодня в какой-то школе сидит за партой ученик, мечтающий стать лингвистом. А когда лично вас посетило откровение отправиться на филфак СГУ?
– В старших классах школы мечтал о писательском поприще, поэтому в 1984 году поступил на филологический факультет в Саратовский университет. И сделал открытие, что есть много людей, которые интересуются тем же, что и я, к тому же они умеют и любят говорить об этом. Вообще, здесь я впервые столкнулся с тем, о чём раньше знал только понаслышке: каким потрясающе интересным может быть человеческое общение! Эти открытия определили тему практически всех моих будущих научных интересов – человеческое общение в разных формах и жанрах. А также место в жизни – кафедра общего языкознания, позже – теории, истории языка и прикладной лингвистики.
– Кого из лингвистов вы считаете своими учителями?
– В первую очередь Михаила Михайловича Бахтина. Я всегда говорил: в жанроведении «вперёд» часто значит «назад к Бахтину». Его идеи остаются актуальными и вдохновляют исследователей. Хотя учёный сформулировал и разработал понятие речевого жанра ещё в 1920-е годы, его работы большей частью были опубликованы посмертно. Идея речевого жанра стала распространяться только в конце 1970-х годов и до середины 1980-х оставалась неизвестной для широких кругов лингвистов.
А с Бахтиным меня познакомил Валентин Евсеевич Гольдин, когда я был на третьем курсе. Он подарил мне множество идей, научил обсуждать их, повлиял на интерес к жанрам. У Ольги Борисовны Сиротининой я учился мудрости и ответственности. А Нина Ивановна Бахмутова просто привела в науку.
Любимые друзья-лингвисты – это, конечно, моя супруга Любовь Викторовна Балашова, Владимир Ильич Карасик, а также Константин Фёдорович Седов, к большому сожалению, рано ушедший из жизни.
Глубоко уважаю и почитаю ряд лингвистов, с которыми знаком лично, их очень много – и отечественных, и зарубежных.
– Как известный представитель Саратовской лингвистической школы, которой уже больше ста лет, вы имеете возможность сравнить, какие проблемы волновали коллег в годы вашего студенчества и сегодня. Вообще, как изменилось за последние годы лингвистическое знание, и что, по-вашему, влияет на эти процессы?
– В годы моего студенчества было ясно, в какой научной парадигме идёт развитие лингвистики, она всегда стояла «на трёх китах»: как устроен язык, как он развивается и как функционирует? Вопрос о том, как устроен язык, вышел на первый план к середине 20 века, этим занимались структуралисты. А уже к концу века – и в мире, и в нашей стране – интерес стал смещаться в сторону функционирования языка. Пришлось вспомнить, что лингвистика, как и все гуманитарные науки, – это прежде всего о человеке.
В 1980–90-е, когда я учился, в лингвистике актуализировались новые критерии. Специалисты стали больше обращать внимание на речь человека, на её использование и связь с жизнью. Одно из направлений этих исследований – проблема речевых жанров. Лингвистика тогда понималась как часть живой жизни. Поворот от жёстких, строгих, застывших структур в науке к более свободным, гибким моделям и подходам к речевым объектам тоже нежёстким, неофициальным – все эти процессы совпали с распадом СССР. Свобода, которую несла с собой перестройка, и та свобода, которую привнёс отказ от структурализма, создали уникальный период для лингвистики. Очень многим казалось, что лингвистика – это одна из тех «демократических» наук, которая имеет непосредственное отношение к изменениям в стране.
Определить парадигму современной лингвистики сложно. Хотя в целом изучается и речь, и коммуникация, но нет новых лингвистических идей, которые были бы подхвачены массами. Кто-то считает, что лингвистика переживает кризис. Хотя, может быть, она переживает более естественный процесс, соответствующий своей природе?
Интересные явления в последние десятилетия наблюдаются в связи с развитием Интернета. Поскольку он создаётся буквально на наших глазах, очень многие специалисты участвуют в разработке интернет-коммуникаций, искусственного интеллекта. В этом направлении смещаются и приоритетные проблемы лингвистики. Сегодня если лингвист не занимается непосредственно разработкой чат-ботов, ИИ, нейросетей, то частенько считают, что это какой-то не совсем современный лингвист. Полагаю, что это неверная точка зрения, поскольку лингвисты всегда решают вечные вопросы. Просто в особенно активные периоды возникает соблазн не только описывать язык и способы его использования, но и поучаствовать в его создании, формировании.
Когда перед учёным появляется новое неисследованное поле, это практически всегда приводит к разработке новых разделов науки, к появлению новых методов исследования. Как не вспомнить в связи с этим такой интересный период для американской лингвистики, когда в начале XX века были открыты тысячи индейских языков – эти неизученные языки стали для учёных настоящим лингвистическим счастьем, как результат – сформировалась совершенно новая дескриптивная лингвистика.
– В любом поисковике сегодня можно забить непонятное слово и вслед за этим появится подсказка-продолжение запроса. Велик соблазн спросить, «фатическая коммуникация», которой посвящена ваша кандидатская диссертация: что это, простыми словами?
– Речь действительно идёт об очень простом явлении. При выделении функций языка (для чего человек его использует? зачем? какую цель преследует?), обычно выделяют две главные: сообщение и общение. Всё, что связано с общением в самом широком смысле, – это и есть фатика, сообщением – информатика. Конечно, в большинстве случаев обе функции неразрывно связаны.
Если мы вернёмся к истории лингвистики, то в нашей стране обращение к функционированию языка, человеческому фактору совпало с перестройкой и дарованными ею демократизацией и свободой. Хотя повышение интереса к фатической речи было общемировым процессом. На протяжении очень длительного периода все гуманитарные науки исходили из того, что, изучая человеческую речь, коммуникацию, надо ориентироваться на какие-то высокие образцы – например, на художественную коммуникацию или риторическую, как у Аристотеля. Тогда как в действительности фатическая коммуникация – непринуждённая, свободная, неофициальная, домашняя, семейная, в дружеском кругу. Такой объект долгое время считался для изучения не вполне серьёзным, а значит, не вполне научным, хотя эта форма коммуникации составляет половину нашей жизни, если не больше.
Когда окончательно стало ясно, что структурализм в лингвистике достиг своего логического завершения, от изучения информативной речи многие перешли к изучению фатической, и это стало очень популярным направлением. Свободное самовыражение личности предполагает больше творчества, поэтому изучение фатики приближает к пониманию человеческого естества.
В своей кандидатской диссертации я попытался увидеть в фатической речи структуру. Ведь раньше считалось, что она есть только в языке, то есть системе, а в речи, в обычном человеческом общении её нет.
– А как с этим связана теория речевых жанров, почему она стала революционной и чем привлекала лично вас?
– Основа речевой структуры – это и есть жанры. Общение организуется жанрами. Их очень много! Приведу только ряд синонимичных речевых жанров: комплимент, похвала, лесть, одобрение, сочувствие, соболезнование, утешение, благопожелание.
Человек овладевает жанрами с рождения. Изучая, как формируются коммуникативные и речежанровые компетенции у детей, мои коллеги в СГУ выявили много интересных явлений. У нас даже родилась такая шутка: «Зачем лингвистические дамы заводят детей? Чтобы описывать их речь». Все знают такой жанр, как «болтовня», – тоже «несерьёзный», но составляющий большую часть нашего общения, а следовательно, важный. Примитивный и банальный с точки зрения взрослых. Это лёгкое скольжение от одной темы к другой, без глубокого проникновения в каждую отдельно. Но, как оказалось, дети в возрасте семи лет не способны к такой форме общения, она им не по силам, такой способностью ребёнок овладевает только к 12–13 годам.
Или, например, жанр «разговор по душам», кстати, совершенно непонятный американцам. Работая по грантовой программе в Калифорнийском университете, я часто слышал от наших соотечественниц, как им не хватает разговора по душам с американскими мужьями.
– Среди преподаваемых вами в разные годы дисциплин есть и такая – «Славянский язык (польский)». Когда вы выучили язык и почему? Кого из польских авторов любите перечитывать?
– У студентов русского отделения на третьем курсе один из обязательных предметов – современный славянский язык. В разные годы это были и чешский, и словацкий, и болгарский. Это логично, ведь чтобы лучше знать и понимать русский язык, полезно знать и другие, ему родственные.
В годы моего студенчества Саратовская область ненадолго стала побратимом Кросненского воеводства Польши. В университет обратились с просьбой подготовить переводчиков. Польский язык преподавала Эльвира Александровна Столярова, которая прекрасно его знала. Я окончил курсы, потом стажировался в Польше.
Большой мотивацией к изучению языка было и желание прочитать в оригинале философа-фантаста Станислава Лема. Когда впервые познакомился с его книгами, ещё в 14 лет, подумал: что-то я, наверное, упускаю, вот если бы прочитать в оригинале! У него очень специфическая лексика, много синонимов, которые требуют напряжения. Сейчас помимо Лема перечитываю очень многих польских писателей.
– Являясь признанным специалистом в области теории речевых жанров, коммуникативной аксиологии и теории дискурса, вы уже больше двух десятилетий редактируете журнал «Жанры речи». Кому кроме ваших коллег вы рекомендуете вникнуть в результаты публикуемых там исследований?
– Практически всех российских жанроведов я воспринимаю как авторов журнала «Жанры речи», редакторами которого были Валентин Евсеевич Гольдин и я. Вообще всё началось с того, что мы начали привлекать к сотрудничеству всех, кто на тот момент высказывал какие-то значительные, интересные идеи в области жанроведения. Уже тогда, в 1996–1997 годах, таких авторов набралось достаточно много. Оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что произошла совершенно поразительная вещь. Из тех, кому мы предложили сотрудничать, откликнулись все! Для «Жанров речи» мы получали от мэтров психолингвистики, стилистики, лингвистики очень интересные статьи. Некоторые из-за почтенного возраста успели опубликовать у нас всего по одной своей работе, но это были очень сильные, по-настоящему концептуальные работы, повлиявшие на дальнейшее развитие жанроведения.
Сегодня вышло уже 47 выпусков журнала, в которых опубликованы 643 статьи. В «Жанрах» я регулярно выступал и как переводчик. Сейчас из интереса проверил в библиографии журнала: в общей сложности было восемнадцать статей в моём переводе.
– Одна из оригинальных проблем, которыми вы занимаетесь, – «Политическая лингвистика». В вашем портфолио есть статья с провокационным названием «Истерика как оценочная характеристика в политической коммуникации». Вы не в курсе, какие-нибудь политики её читали, не доходили до вас отклики?
– Есть такой журнал «Политическая лингвистика» – для тех, кто интересуется проблемами политической коммуникации. Он как раз отражает многообразие политических форм общения, будь то дебаты или, например, иннаугурационные речи. С его редактором Анатолием Прокопьевичем Чудиновым я в хороших дружеских отношениях. Читают ли журнал политики и можно ли сказать, что лингвисты что-то им дают? Насколько ему и мне известно, нет. Политикам это не нужно, их больше интересует проблема власти, всё остальное вторично.
Мне показался интересным тот факт, что очень часто сами политики, обсуждая оппонентов, используют определение «истерика». Использование слова «истерика» в политике я брал только в одном аспекте – когда политики таким образом оценивают какие-то аспекты деятельности своих оппонентов. Таких примеров чрезвычайно много, причём, в речи вполне компетентных уважаемых представителей этой сферы.
Истерика может заражать аудиторию, и многие политики понимают, что быть истеричным нередко выгодно, это позволяет легко подчинить оппонента себе, что, собственно, в таких ситуациях и требуется. Кроме того, можно довести до состояния истерики другого, самому в неё не впадая. Такое многообразие материала позволило вывести определённую структуру.
– Какие процессы, по-вашему, разбудили интернет-коммуникации? Вам всегда понятен новый язык журналистики?
– Новые интернет-жанры пытаются связать с традиционными или устными. Иногда это получается, а чаще всего нет. Один из главных жанров современной интернет-коммуникации – блог – не имеет непосредственного предшественника или имеет их слишком много: это и переписка, и личный дневник, и публицистика, и аналитика, и путевые записки и т.д.
Многие смотрят на Интернет пессимистически и ждут плохого. У меня таких мыслей нет, для меня это новое чудо света, Интернет создал массу новых возможностей, которых раньше не было. Да, интернет-коммуникация совмещает две противоположные тенденции. С одной стороны, это повышение диалогизма, проявляющегося в огромных количествах контактов в социальных сетях и обмене таким количеством информации, которое раньше было невозможно. С другой, мы наблюдаем отказ от реального, устного, межличностного диалогического общения. Нас пугает аутизм, люди отказываются от реальной жизни, интернет-общение лишь с натяжкой можно назвать настоящим общением. Наверное, это и является основным источником пессимизма в отношении Интернета и ожиданий от него всяких опасностей.
Позволю себе привести такую аналогию – разве не так же в древнюю эпоху воспринималось изобретение письменности? Предполагаю, что был такой же шок, и очень многие традиционалисты говорили: как же так – вместо реального общения с живым человеком вы предпочитаете письменные тексты? Конечно, в Интернет приходят с разными целями. Это зеркало нашей жизни, которое отражает огромное количество возможностей. Наивно было бы думать, что только положительных. Но в этом смысле я считаю, что позитивные возможности интернет-общения перевесят с огромным результатом.
– Вадим Викторович, каково это – оценивать мир с точки зрения учёного-лингвиста, везде и во всем видеть лингвистические проблемы? И что вы ещё любите, кроме лингвистики?
– Люблю добрых людей. Но меня часто приводят в отчаяние так называемые «простые люди»… Честно говоря, не люблю так называемый «естественный ход вещей». По-моему, разум, красота, благородство, смелость, талант, вдохновение вообще не очень естественные вещи в мире.
Люблю вдохновение – это то, ради чего стоит жить! А ещё больше, если вдохновение приносит результаты.
Литературу и другие возможные альтернативные миры, безусловно, люблю. Люблю доброе и умное кино 1950–1960–1970-х, причём наше больше, чем западное, а западное тех лет – тоже больше, чем западное современное.
Люблю учить иностранные языки и охотно делаю это.
Люблю ездить на конференции; просто ездить тоже люблю, причём и поездом, за само ощущение пути. Очень люблю Петербург – один из наименее естественных городов в мире.
Люблю гулять по незнакомым городам, предпочитаю именно гулять и смотреть в лица прохожих, а не всякие театры-музеи-достопримечательности.
Пока во мне есть живой интерес к лингвистическим проблемам, я счастлив. И благодарен – Тому, Кто этот интерес во мне зажёг и поддерживает.
Знаете, многие замечательные лингвисты признавались мне, что они изучают то, что им страшно нравится и что они очень любят, но, после того как подвергают это анализу и детальному разбору, всё очарование куда-то уходит, и это величайшая беда. Без всякой рисовки могу сказать, что я этой рефлексии не подвержен. Могу совершенно искренне изучать предмет и подвергать его зубодробительному анализу, и очарование от этого он не утрачивает. Для меня было бы трудно перестать быть лингвистом. А быть им – естественно и просто.
Беседовала Тамара Корнева, фото Арслана Эрендженова и из личного архива героя
26.01.2026
