Сегодня свой юбилей отмечает доктор филологических наук, профессор кафедры русской и зарубежной литературы СГУ Ирина Валерьевна Кабанова.
В сознании читающей публики давно сложилось предубеждение, что есть литература «русская» и есть «иностранная». Но специалисты утверждают, что просто «иностранной литературы» никогда не было и нет. Есть литература Англии, Испании, США, Франции, Германии, Италии, Греции...
Сегодня у нас есть уникальная возможность обсудить эту тему с авторитетным специалистом в области зарубежной литературы. Уже в начале 1990-х стало понятно, что её кандидатская диссертация – первая в нашей стране, посвящённая английскому постмодернизму. А теперь Ирина Валерьевна – один из авторов самых востребованных учебников по зарубежной литературе ХХ века.
– Ирина Валерьевна, какие романы… в смысле – литературные произведения, привели вас на романо-германское отделение СГУ?
– У меня выбора не было, я училась в 42-й английской школе. Точнее, выбор был – между Саратовом и Москвой, куда я отправилась поступать в Институт стран Азии и Африки МГУ. По сочинению получила отлично, литературу в школе у нас преподавала учитель от бога, Лидия Васильевна Ермолова. Зато на экзамене по английскому меня быстро привели в чувство – только 4... Хотя в школе все 9 лет моим учителем английского была замечательная Наталья Ильинична Максимова, репатриантка из Китая. Она в Гонконге окончила английский колледж для девочек, то есть была, по сути, носителем языка.
Помню, как ждала своей оценки в коридоре здания на Моховой: абитуриенты выходили один за другим с заполненными экзаменационными листами, а мне лист вернули в конце экзаменационного дня. Пришлось и самой вернуться домой, в Саратов. А так хотелось выучить японский язык – сказывался юношеский романтизм и полная оторванность от действительности.
Я уже давно рада, что все сложилось так, как сложилось. При всём уважении к ведущим столичным вузам, мне кажется очень верной мысль выдающегося фольклориста Марка Азадовского, высказанная в письме к Юлиану Оксману, который преподавал в СГУ в 1950-х годах, о том, что саратовский филфак работает с молодёжью честно, вдумчиво и настойчиво. Мы счастливо избегаем столичной суеты.
– Сегодня вы многоопытный специалист по зарубежной литературе. А можете вспомнить, какого зарубежного автора вы прочли в детстве первым? Он остался любимым? Вообще – кто ваши литературные кумиры? Каковы литературные предпочтения – авторы, жанры, национальная традиция, период?
– У меня всегда был бесконтрольный доступ к домашней библиотеке. Мама была редактором Приволжского книжного издательства, папа – инженером-строителем на ТЭЦ-2, возвращались они с работы поздно, времени читать было достаточно.
Из первой зарубежной литературы помню сборник «Сказки золотой Праги» с иллюстрациями Русецкого, зачитанного до дыр Андерсена, «Приключения Алисы в Стране чудес» в переводе Демуровой. Жюль Верн, Бичер-Стоу, Марк Твен вперемешку с новеллами зарубежных авторов, которые печатались в газете «Неделя». Журнал «Иностранная литература» стала читать позже.
Когда издательство, где работала мама, располагалось ещё в Доме книги на Вольской, этажом ниже был областной библиотечный коллектор, весь забранный железной решёткой. Меня пускали в эту «великолепную клетку», я выбирала, что мне было интересно, а мама потом расплачивалась.
В школе у нас было принято обсуждать между собой, кто что читает, обмениваться книгами, у некоторых были редкие библиотеки. В 1969 году в «Иностранке» появился перевод «Незабвенной» Ивлина Во. С тех пор я его и читаю потихоньку, предлагаю по его романам темы дипломов и кандидатских диссертаций. У нас его долго представляли исключительно как сатирика; мне кажется, что Во – одна из ключевых фигур английской литературы ХХ века, несравненный мастер формы, тончайший стилист.
Среди литературных предпочтений также Хилари Мантел, «Шекспир наших дней» – это не мои слова, а Букеровского комитета, дважды присуждавшего ей премию. Из относительно новых имен сильное впечатление произвел австралийский писатель Ричард Флэнаган, уроженец Тасмании. Англичане Мартин Эмис, Джулиан Барнс, Антония Байетт, американцы Трумен Капоте, Филип Рот, Джонатан Франзен – то есть в основном английский и американский роман ХХ века, те авторы, которые стабильно держат высочайшую художественную планку.
– В каком семинаре, у кого вы готовили своё первое студенческое исследование? Как это трансформировало ваши представления о будущей специальности?
– Раньше мы должны были в обязательном порядке по учебным планам пройти лингвистический и литературоведческий семинары. В последнем мной руководила Ирина Васильевна Развинова – очень органичный специалист по американской литературе. Диплом я писала в лингвистическом семинаре у Инны Ивановны Прибыток, а работать пошла на кафедру зарубежной литературы и классических языков. Преподавать начала после окончания университета в 1978 году, меня позвала тогдашняя заведующая кафедрой зарубежной литературы и классических языков Тамара Сергеевна Николаева, и я бесконечно благодарна, что она в меня поверила. Я работала тогда в Радищевском музее (переводила в библиотеке материалы из архивных английских журналов – для искусствоведов Эмиля Николаевича Арбитмана, Ефима Исааковича Водоноса). Когда скончался доцент С.С. Яковлев, Тамара Сергеевна взяла меня на испытательный срок дочитывать два его курса. Со следующего учебного года Инна Ивановна Прибыток дала мне ещё часы по кафедре английской филологии, так что первые годы я совмещала преподавание языка с преподаванием литературы. Окончательный выбор совершился в пользу литературы, где, как мне казалось, интеллектуальная перспектива была пошире.
Готовя диссертацию, в зимние и летние каникулы ездила заниматься во ВГБИЛ, в «спецхран». Современные студенты не знают, что был такой отдел в библиотеках СССР, где хранилась литература ограниченного доступа, в том числе многое из современного западного литературоведения. Защищалась в 1986 году.
– Ваша кандидатская диссертация посвящена английскому роману 1960-70-х годов. И сразу – Джон Фаулз! Не каждый любит его сложность. Вот только несколько цитат о писателе: «невыносимый человек, который писал великие книги», «каждый его роман – это игры с читателем и вызов обществу». А чем вам интересна новаторская проза Фаулза и что удалось сказать на эту тему в диссертации?
– Коллега по кафедре, филолог-германист Галина Александровна Хотинская, приехавшая к нам после окончания аспирантуры МГУ, познакомила меня с крупнейшим специалистом в области английской словесности профессором МГУ Наталией Александровной Соловьевой, и та взяла меня под своё крыло в качестве соискателя.
Мне очень понравилась повесть «Башня из черного дерева» Фаулза, опубликованная в 1979 году в «Иностранке» в переводе К. Чугунова, я тогда ценила интеллектуально вызывающую прозу. В оригинале же «Башня» произвела на меня совсем другое впечатление – не только проблематикой и сюжетосложением, но какой-то загадочной простотой. Все советские зарубежники знали, как опасно заниматься активно работающими авторами. А вдруг он напишет или сделает нечто идеологически неприемлемое, и его имя подпадёт под негласный запрет, как это случилось с Генрихом Бёллем, Джоном Стейнбеком и многими другими.
Мне всегда интересно сравнивать разные явления в рамках одного поля, сравнивать писателей, отдельные тексты. Много времени ушло на выбор «взаимоподсвечивающей» Фаулзу пары. Вторым в ней стал Б.С. Джонсон, для читателя автор крайне некомфортный. Он выдергивает из системы привычных культурных и политических координат, его энергетика зашкаливает. Кстати, сегодня он, с семидесятых годов полузабытый, снова интересен английской критике. Так что тему художника и художественного творчества в английском романе 1960-70-х годов я исследовала на сопоставлении этих двух писателей.
Тогда еще не был в ходу термин «постмодернизм», а если и был, то не в МГУ. То, что в диссертации называется «саморефлексивностью» современного романа, как довольно скоро выяснилось, описывает отличительные черты постмодернистской поэтики.
– Почему в дальнейшем в своей докторской диссертации вы сфокусировались на изучении жанровой типологии английской прозы 1930-х годов? Она как-то связана с кандидатской?
– Никакой связи нет. Я не очень люблю, когда такие связи очевидны. Мне кажется, что для научного роста лучше, когда меняется материал, научная проблематика, методология. Мне было интересно попробовать разное. К тому же выбор этой темы совершался в более осознанные времена. Я рассуждала так: вот постмодернизм – и через него я более-менее понимаю современную литературу. Классический модернизм 1920-х годов, про который у нас к тому времени уже писали Н.П. Михальская, Д.Г. Жантиева, выглядел как табель о рангах – вот великий Джеймс Джойс, вот памятник чуть поменьше (серебряный) – Вирджиния Вульф, вот бронзовый – Д.Г. Лоуренс. А что случилось с модернизмом после двадцатых годов? Что за лакуна такая? И там, в тридцатых годах ХХ века, открылась очень динамичная, многофакторная картина периода исключительной политизации английской литературы.
В первой монографии по тридцатым годам, в 1999 году, подход был ещё традиционно-монографический, это серия очерков о репрезентативных авторах периода. А в диссертации применение жанрового подхода, думаю, углубило анализ, хотя не всем диссертация понравилась больше, были предложения вернуться к монографическому изложению. В библиографических списках к разделам диссертации почти нет русских публикаций, потому что у нас были не известны Уиндэм Льюис, Сирил Коннолли, Роберт Байрон, участники группы Одена, мало изучены эссеистика Джорджа Оруэлла и Вирджинии Вулф, ранние романы Грэма Грина, путевая проза Ивлина Во. Конечно, все это заслуживает внимания.
– Ирина Валерьевна, диапазон ваших научных интересов необычайно широк. И всё же, какая литературоведческая проблема всегда была для вас в особом приоритете?
– Мне проблемы определяет полюбившийся материал. Всегда интересен секрет художественного творчества, который, к счастью, так и остаётся секретом. Большой потенциал вижу в жанровом подходе к литературе. Давно разбираюсь с отображениями в литературе разных типов властных отношений. И естественно для зарубежника – проблемы национального своеобразия литератур.
– А какие тенденции сегодня наблюдаются в мировой литературе? Что происходит с литературной манерой, с самим письмом, с авторским стилем? Ведь мир меняется очень динамично.
– Про тенденции в таком масштабе говорить не берусь, но на основе того, что читаю, скажу так: в англоязычном романе идёт поворот от постмодернистского эксперимента в сторону референциальности: литература всё чаще желает казаться непосредственным отображением действительности, будь оно панорамное или узко-индивидуальное. Возможно, это происходит на фоне общего роста удельного веса облегчённых текстов или под влиянием цифровых медиа, которые делают повествование более прямолинейным. При этом описываемое зло во всех его проявлениях, трагизм человеческого существования предстают как нечто само собой разумеющееся, как норма. С традиционалистской или христианской точки зрения, этот ранее маргинальный опыт чудовищен, а литература как будто стесняется быть утешительной. Те из моих авторов-любимцев, что ещё с нами, – не молодые уже люди, им проще реагировать на общественно-политическую повестку, в их последних текстах всё больше публицистики.
Ещё недавно в цене были артистизм, символика, образность, игра красок. Это все есть и сейчас, но, наверное, в предыдущем периоде мы этого всего с постмодернизмом перебрали, и вот сейчас конструкции и стиль – всё относительно упрощается.
– Более десяти лет вы заведовали кафедрой зарубежной литературы и журналистики, многократно получали различные зарубежные и российские гранты. Не раз были на стажировках и конференциях в США, Великобритании, читали курс лекций «Волга в русской литературе» в Финляндии, в университете Тампере. А в 2002 году получили статус фулбрайтовского* профессора в Калифорнийском университете в Ирвайне (University of California, Irvine). Что вам дал этот опыт?
– Программа, носящая имя её создателя, сенатора Фулбрайта*, – самая давняя и престижная из американских программ академического обмена, единственная, которая прислушивается к пожеланиям стипендиатов, идёт им навстречу. Все остальные обменные программы организуются по усмотрению устроителей. «Профессор» в английском – это человек, допущенный вести занятия со студентами. В Ирвайне я посещала аспирантские семинары и магистерские курсы, иногда выполняла те же задания, что студенты, в других группах проводила разовые занятия, много общалась с преподавателями.
Опыт стажировок в странах изучаемых литератур действительно перестраивает сознание. Он не столько научный, сколько культурный. В профессиональном плане он бесценен. Ты начинаешь по-другому смотреть на литературу, которой занимаешься, лучше её понимаешь. До этих поездок я читала тексты и как-то себе, конечно, воображала стоящую за ними реальность, но именно воображала – я в этом пространстве не была, высоту этого неба не представляла, смену времён года не прочувствовала. И, главное, живое общение с людьми открывает такие грани национального менталитета, которые редко удаётся схватить в литературе.
– Одна из ваших статей звучит вызывающе актуально: «„Американская исключительность“ вчера и сегодня». Поделитесь, пожалуйста, что вас навело на тему? Любопытно также узнать, какую из своих работ-статей вы цените больше всего?
– American exceptionalism – очень распространённый термин в американистике, они так определяют свой цивилизационный путь. И это абсолютно нормально, потому что это понятие возводят к отцам-основателям; это базовая идея, что Америка не стала империей в ХХ веке, а с самого начала – с XVII века – мессианская, исключительная нация. Но в конце ХХ века они этот тезис сами стали ставить под вопрос, развернулась широкая дискуссия.
Когда профессор кафедры истории зарубежных литератур Санкт-Петербургского университета американист Ольга Юрьевна Анцыферова попросила подготовить для её сборника статью, я выбрала эту тему; это просто обзор истории и основных позиций в дискуссии на тот момент. Благо там (в это время я была в США) библиотеки работают круглосуточно, было несложно и приятно отвечать на подобные запросы знакомых коллег.
Как определить, что больше всего ценю из своих публикаций? Наверное, то, что труднее давалось и над чем интереснее всего работалось. Ну, например, в журнале «Литература двух Америк» (редактор Ольга Юрьевна Панова) Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН в 2016 году вышла статья «Ивлин Во и Америка». Казалось бы, он прекрасно изучен со всех сторон, но не с этой. Письма, дневники, биографии, мемуары и сами тексты помогли поставить эволюцию взглядов Во на США в контекст давней истории взаимоотношений английской и американской литератур. И вот это исследование вызвало противоречивые отклики рецензентов, в том числе зарубежных, очень для меня любопытные. А так по количеству читателей самый востребованный – цикл статей о Хилари Мантел, что неудивительно при поднимающейся волне посвящённых ей исследований.
– У вас есть статьи о российско-зарубежных литературных связях. Знаменитый французский философ и мыслитель Жак Деррида, утверждавший, что текстом следует считать всё, что нас окружает, и что нет ничего вне текста, не раз попадал в поле вашего зрения. Вы, кажется, даже с ним встречались?
– Когда я подавала заявку на программу Фулбрайт*, то указала Институт критической теории в Ирвайне. Его организовали Деррида и американский критик Джеймс Хиллис Миллер. Деррида после Мишеля Фуко – пожалуй, наиболее крупный философ современности, всей эпохи постмодерна. Я знала, что если туда попаду, то попаду и на курсы, которые он будет читать – на зимний семестр он всегда приезжал из Парижа в Калифорнию.
Деррида к тому времени был уже очень больной человек, через два года его не стало. И на него все молились как на живую икону; помню его на сцене в президиуме двух больших конференций, посвящённых его вкладу в науку, где сам он не выступал, а только благодарил докладчиков. Я посещала цикл его публичных лекций для преподавателей и аспирантский семинар, перевела одну его работу. Я попала, если можно так выразиться, на его последнюю философскую проблему: он у нас на глазах осмыслял отображение в литературе границы между человеком и животным. Помню, он как-то пожаловался, как это трудно – думать то, что до тебя никому не приходило в голову, для чего в языке нет слов. Это была такая фигура – дух захватывает! Его всегда сопровождала свита переводчиков, помощников. Но на семинарах у меня была возможность общаться с ним лично, и я очень благодарна за это судьбе.
– Кто ещё из западных философов и теоретиков литературы повлиял на ваше мировоззрение и профессиональное становление?
– Это длинный список имён учёных, который более или менее у всех на слуху, кого я переводила для своей хрестоматии «Современная литературная теория». Но он почти не пересекается со списком тех, с кем я ближе общалась, не только в их офисах. Разница в академической традиции сразу ощутилась в Оксфорде, где Карен Хьюитт максимально расширяла круг доступных нам для общения профессоров. Сейчас почти не верится, но я застала ещё сэра Исайю Берлина. А Вэл Каннингем из Ориэл-колледжа и Брайан Ричардс из колледжа Брейзноуз допустили в святая святых – на индивидуальные занятия со студентами, продемонстрировав потрясающий уровень требовательности и интеллектуальной взыскательности. Карл Гвиасда и Бренда Дэли из университета штата Айова преподали уроки неспешного, досконального разбора аргументов, обоснования методологии. Великий немецкий герменевтик Вольфганг Изер (наш сосед по Ирвайну, мы ходили друг к другу в гости семьями) отличался от остальных тем, что не считал семинары местом для дискуссий, его аспирантам полагалось только слушать и впитывать. Хиллис Миллер, очень важная фигура в американском литературоведении, долго преподававший в Йеле, один из первых американских деконструктивистов, знакомил с университетской традицией Восточного побережья; Этьен Балибар вносил в эту космополитическую атмосферу французскую лёгкость.
– Ваша научная деятельность многие годы тесно связана с МГУ, где вы защитили обе диссертации, где принимаете участие в работе диссертационного совета в качестве оппонента. Эти связи продолжаются?
– Да, конечно. У меня восемь аспирантов защищались в МГУ; сейчас оппонирую всё реже: за последние годы снизилось число защит по нашей специальности. Вот уже четверть века кафедра зарубежных литератур МГУ в конце июня проводит конференции, которые я не пропускаю. «Лики времени» – это двухгодичная конференция по современной литературе в память о заведующем кафедрой Леониде Григорьевиче Андрееве, исключительном человеке и учёном, с которым мне всегда было радостно общаться. Столь же тёплые отношения сложились с его преемниками – Григорием Константиновичем Косиковым и Василием Михайловичем Толмачевым. Последний – инициатор двухгодичной же конференции «Тексты и контексты», для которой он избирает какой-то один суперклассический текст, и два дня посвящены обсуждению аспектов этого текста, поиску ответов на вопрос, как разбираемый шедевр можно преподносить студентам сегодня.
– Ваши коллеги говорят, что вы один из авторов самых востребованных сегодня учебников по зарубежной литературе ХХ века (издательство «Юрайт»), редактор учебника кафедры (переиздаётся во «Флинте»). А как и чем сегодня определяется популярность и качество учебного пособия?
– Для уровня высшего образования по литературе рубежа веков и всего ХХ века другого столь объёмного, подробного учебника у нас не издавалось. В.М. Толмачеву как редактору удалось собрать редкий коллектив специалистов. Учебник выстроен проблемно, вокруг ключевых понятий (натурализма, авангарда, модернизма, постмодернизма), минимизирована идеология, общая картина приближена к той, что существует в национальных критических традициях. Мои главы – по английской литературе. По сравнению с этим представительным двухтомником наш кафедральный учебник скромнее – это, в сущности, пособие для практических занятий по курсу литературы ХХ века, зато анализ произведений в нём детальней.
В нашем учебнике приняли участие почти все преподаватели нашей кафедры, чьи научные интересы соприкасались с ХХ веком: американист Е.В. Староверова, германист О.В. Козонкова, романисты Е.А. Петрова и С.Ю. Павлова. Он тоже давно оцифрован, переиздаётся и, насколько я знаю, достаточно востребован. Учебник, по-моему, удаётся, когда он целостен, внятен и доступен, но при этом не сильно жертвует реальной сложностью той картины периода, которая на момент его создания существует в науке. На Западе, замечу, те, кто задаёт тон в гуманитарной сфере, учебников не пишут, их жанр – монографии и статьи; учебники, которые так котируются у нас, там дело учёных просветительского склада.
– Для того чтобы смело судить о зарубежных авторах и качестве их творчества, необходимо в совершенстве знать соответствующий язык. Нынешняя филологическая молодёжь, которая защищает дипломы по вашей кафедре, обладает правом на такую смелость?
– С одной стороны, у них такие возможности в изучении языка, которые нам и не снились. У наших студентов нет психологического барьера, они смело вступают в общение. Но коммуникация сама по себе – это одно, а чувство стиля – это другое, нынешнее поколение читателей не всегда им обладает даже для родного языка. Ничего, при соответствующих способностях и мотивации это со временем приходит. Мы сохраняем дисциплинарную норму, принятую в МГУ: в студенческих работах художественный текст цитируется на языке оригинала, комментарий к нему даётся по-русски. Даже в рамках ВКР бакалавра работа с оригиналом уже гарантирует известный филологический уровень анализа.
– Каково, по вашему мнению, место зарубежной литературы в современном гуманитарном образовании? Насколько оно изменилось в сравнении с тем временем, когда вы только начинали свой путь в профессии?
– У нас базовый курс зарубежной литературы занимал 51 час в семестр, сегодня – максимум 36; примерно втрое сократились списки литературы. У нас крупнейшие авторы (Шекспир, Расин, Гёте, Бальзак, Диккенс) были представлены иногда 6-7 произведениями, сегодня – одним. И это мы в СГУ ещё сохраняем на бакалавриате 8 семестров преподавания дисциплины, спасибо огромное всем тем, кто реально защищает место зарубежной литературы в учебных планах, прежде всего Валерию Владимировичу Прозорову и Елене Генриховне Елиной. Ведь во многих российских вузах за последнее время зарубежная литература сократилась до трёх-четырёх семестров.
А ещё в начале века мы на кафедре говорили о создании курса, аналогичного «Великим книгам мировой культуры», который в ряде западных университетов является обязательным на первом курсе для студентов всех специальностей. Университетское образование даёт человеку общий культурный уровень, возможность формировать свою точку зрения в избранной сфере деятельности, так почему бы математику не прочитать «Робинзона Крузо» и Вольтера, это ещё никому не повредило. Довод о том, что урезание зарубежной литературы всего лишь отражает реальность поколения не-читателей, меня мало убеждает. На филфак всё-таки люди приходят не только за тем, чтобы научиться говорить на иностранном языке.
– Студенты-филологи, которые с полвека назад сдавали античную литературу знаменитой Раисе Азарьевне Резник, по цепочке запугивали друг друга: «может спросить кличку собаки Одиссея» или «а что там изображено на щите Ахилла?» Как правило, спрашивала она совсем другое. А у вас есть какие-то вопросы-маркеры, с помощью которых вы сразу понимаете степень подготовленности студента к экзамену?
– Меня Раиса Азарьевна спросила про пять рек подземного царства. И когда я стала перечислять: Стикс, Лета, Ахерон, Флегетон – и запнулась, она с просиявшим лицом закончила: «и Коцит». Позже Раиса Азарьевна кое-что рассказывала мне о своей жизни до Саратова, я выполняла её поручения в Москву, к её друзьям, А.А. Аниксту и Т.Л. Мотылевой; храню несколько папок из её научного архива – выписки тонким почерком из научной литературы на трёх языках. Она была уникальный, редчайший человек, в чём-то, увы, недооцененный.
У меня нет никаких специальных экзаменационных вопросов, они чисто ситуационные. Всё-таки экзамен – это не диалог равных, зачем притворяться, что экзаменатор и студент в равном положении? Студент раскрывается с первых своих слов, сразу видно, какой предстоит тип ответа. Если я и прерываю его монолог, то с единственной целью – чтобы он остановился и подумал над тем, что только что сказал. А вдруг захочет поправиться? Это их шанс показать, что они выполнили свою работу. Когда срабатывает – тогда всё в порядке и всё заканчивается замечательно!
Беседовала Тамара Корнева, фото Дмитрия Ковшова и из личного архива
07.10.2026
* Организации IIE и Cultural Vistas, спонсирующие программу Фулбрайта, признаны нежелательными в России